Памятник наследнику престола — цесаревичу Алексею (1904-1918), сыну императора Николая II и императрицы Александры Федоровны, в Петродворце, в парке Александрия, у дворца Коттедж.

В четверг, 31 января, в 19-00 в клубе «Билингва» в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру»состоится открытая лекция Владимира Кантора «Российское государство: империя или национализм».

1. «Умышленный город», или «Сердце на кончике пальца».

Кто только ни ругал Петербург! От первых противников Петра до Мицкевича, славянофилов, Достоевского и Шпенглера. О сегодняшних неославянофилах не говорю, их обвинения не более чем повторы давно спетого. Любопытно, что почвенники российские и почвенники западные совпадали в неприятии римского пути России, назвав его ложным развитием или, если воспользоваться термином Шпенглера, «псевдоморфозом». Для немецкого культурфилософа ненависть к России подсказывает и ненависть к Петербургу как бесплодной попытке слабой и дикой расы выйти из самой природой очерченного ей круга примитивности. Ссылаясь на характеристики Достоевского об «умышленности» этого города, он формулирует: «Вслед за этой московской эпохой великих боярских родов и патриархов, когда старорусская партия неизменно билась против друзей западной культуры, с основанием Петербурга (1703) следует псевдоморфоз, втиснувший примитивную русскую душу (курсив мой. — В.К.) вначале в чуждые формы высокого барокко, затем Просвещения, а затем — XIX столетия. Петр Великий сделался злым роком русскости. < ...> Примитивный московский царизм — это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня (курсив мой. — В.К.), однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы»[1]. Шпенглер утверждал, что «никаких русских городов никогда и не бывало. Москва была крепостью — Кремлем, вокруг которого расстилался гигантский рынок. < ...> У Москвы никогда не было собственной души»[2].

Петр, строя Петербург, строил именно город, возвращал Россию в ее европейское прошлое, когда она была Гардарикиею. После татарского погрома страна стала деревенской, но именно в этом хотели почвенники всех мастей видеть ее исконную суть, в тихой жизни вне истории. Шпенглер впрямую возмущается, что Петр навязал историческую жизнь «народу, предназначением которого было еще на продолжении поколений жить вне истории»[3]. Город рождает исторический смысл культуры. Москва в течение столетий выступала как своего рода столица-антигород, продолжившая татарское уничтожение городской Руси (Новгород, Псков, Тверь). Но именно в Москву, не знавшую напряжения и соблазнов исторической жизни, мечтали сызнова вернуть столицу славянофилы: «Мы < ...> желаем видеть в Москве, — писал Иван Аксаков, — правительственное средоточие, свободное от начал, воплощаемых Санкт-Петербургом, и убеждены, что рано или поздно столица русской земли как прежде была столицею русского государства, так и снова будет!..»[4