Однако когда мистерии были запрещены из-за чрезмерно увеличившегося удельного веса балаганно-жанровых сцен, затмевающих значимость религиозного содержания, моралите выступило альтернативой мистерии на проведении народных праздников.

В моралите нет сюжетов, инсценирующих религиозные сюжеты, однако в нем сохранен принцип религиозного поучения, проповеди. Персонажи моралите не индивидуализированы, диалоги не действенны, но повествовательны. Эта форма максимально удалена от жизнеподобия, а значит, защищена от проникновения любой языческой традиции, сохранившейся с давних времен.
Эта стерильность схемы особенно привлекала клерикальные власти, стремящиеся к чистоте жанра, к безоговорочной и окончательной идеологической победе над язычеством.

Каждый из персонажей моралите был снабжен атрибутами, расшифровывающими его аллегорический смысл: Себялюбие выступало с зеркалом, Глупость была увенчана ослиными ушами, Скупость держала в руке мешок с монетами, опознавательным знаком Надежды был якорь, и т.п.

Однако отсутствие живой идеи, отстраненный, холодный дидактический тон моралите делал его эмоциональное воздействие на зрителей чрезвычайно слабым. Церковь, пожертвовав мистерией в борьбе за идеологическую чистоту христианства, в моралите потеряла куда большее: горячий интерес массового зрителя. Тем более, что назидательная иллюстрация к догмату о борьбе добра и зла, духа и тела лишала моралите главного видового признака искусства театрализованный праздников: зритель оставался пассивным созерцателем, а не участником действа.

К концу 16 в. моралите практически полностью было вытеснено из живого контекста культурной жизни.

Отдаленное влияние моралите в традициях массовых и коллективных праздников можно проследить в политических агитках, митингах и демонстрациях первых десятилетий советской власти, в изображениях буржуев, рабочих, кулаков, бедняков и т.д.